5e07002e

Ермак Александр - Записки Озабоченного



ЗАПИСКИ ОЗАБОЧЕННОГО
(ГОРМОНАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ)
Александр ЕРМАК
Посвящается Мерлин
1. Весенний синдром
Мы вышли из кинотеатра. Прямо на Тверскую. Туда, где обитают быстрые машины.

Они могут домчать нас, куда наши души и тела пожелают.
Я поднял руку, голосуя. А сам не отрывал взгляда от Мерлин. Свет фонаря освещал ее в упор как прожектор. Ветер играл роскошными светлыми волосами, распахивал шубку, пробегал по рвущимся из-под белого платья груди и бедрам.

Сердце мое билось пламенным дизелем. Я сам хотел быть этим наглым теплым весенним ветром.
Мерлин улыбнулась:
- Мы едем к тебе?
Я как-то и не подумал о таком варианте:
- Ко мне? Может, лучше в твою гостиницу?
Она тут же безоговорочно прижалась:
- Нет, там репортеры, поклонники. В гостинице скучно. Хочу к тебе, мой милый русский.
Я обнял:
- Ты хочешь ко мне…
Но у меня, у меня… У меня всего лишь мизерная квартира - семь на восемь шагов. И дело даже не в размере, а в том, что в моем пристанище никто не убирался с тех пор, как ушла Зойка. Там жуткая пылища.

Там раскиданы грязные носки, рубашки, штаны и еще хрен знает что. Телевизор заплеван виноградными косточками. А кухня завалена заплесневевшими тарелками и сковородками, яичной скорлупой, сигаретными бычками в томате, оставшемся в консервных банках. А в ванной мутные брызги и потеки сверху донизу…
Привести туда Мерлин?
- Я не могу… Это ужасно… Ты не представляешь, что это такое - берлога одинокого мужчины…
Но Мерлин закусила губку:
- Но я хочу, хочу “рашн экзотик”. Зачем я летела сюда? Я хочу делать это в русской берлоге, с русским медведем…
Крыть было нечем:
- Хорошо. “Лет ит би…” Пусть будет так…
И мы поцеловались. Я опустил руку. На грудь Мерлин. И тут же рядом взвизгнула тормозами машина:
- Куда вас?
- В Кунцево.
Авто рвануло с места. А я рванул что-то на Мерлин, прорываясь вглубь к теплому, к мягкому и к упругому.
За минуты, которые мы мчались по затемненной Москве, я истискал ее сверху донизу, вдоль и поперек. Да и Мерлин не отставала - засунула мне руку в ширинку. Я аж застонал сквозь наши стиснутые губы.

А шофер тут же тихо ржал.
Снизу пошло такое тепло, что я испугался опередить события, и отстранил ее:
- Подожди, Мерлин, не торопись.
Она сделала изумленные глазки:
- Но я хочу, хочу тебя.
- Здесь? - вздрогнул я.
Мерлин подтвердила:
- Да, здесь. Сначала здесь…
- Полсотни баксов, - осклабился таксист, - не вопрос.
За Мерлин не жалко было и полсотни. Но заниматься любимым делом у этого типа на глазах в зеркале заднего вида?
- Да, - упрямилась в моих штанах Мерлин.
Я обречено вздохнул, но, вглядевшись в темноту улицы, увидел знакомый забор:
- Нет. Мы уже подъезжаем, Мерлин.
Я внес ее, благоухающую “Шанелью”, в наш заплеванный и зассанный лифт. Чтобы она не промочила свое белое платье в зловонной слякоти, поднял повыше. На уровень трех букв, искусно выгравированных местным художником.
Ее локоны щекотали мою шею. Лифт тронулся. Быстрей, быстрей, а то ей приспичит прямо здесь, в зловонной клетке.
Мы вломились в квартиру. Я опустил Мерлин на пол. Она, видимо обезумевшая от подъездных запахов, тут же ринулась к окну. Распахнула его. Наглый теплый весенний ветер рванул к ней под платье.

Белое одеяние вздулось, раскрылось парашютом, обнажив ее ножки и трусики.
Я не дал платью опуститься. Без всяких причудливых прелюдий схватил и бросил Мерлин в свою несвежую постель.
- Да, - сказала она без акцента, закатывая глаза и выгибая спину.
- “Йес”, - почему-то прошептал я, стягивая с нее последнее препятствие.



Назад